СВАНСКИЙ ГОРЕЦ | РАССКАЗ ВОЕННЫЙ

Ночь вдавила ущелье в черноту так, что Гела не видел собственных сапог. Он стоял у порога, щурясь туда, где над обрывом должна была чернеть родовая башня. И на самом её верху, в слепой бойнице, вспыхнула жёлтая точка. Огонь. Гела замер. Табак в трубке потух, он этого не заметил. Точка не отпускала его взгляд; он считал ряды кладки, которые помнил наизусть. Третий ярус. Под самой кровлей. Там, где три года назад он своей рукой заложил последний вход — завалил проём тёсаным камнем, пробил клинья, замазал раствором на яичном белке, как деды учили. Ни двери. Ни лестницы внутри. Ни щели, куда просунуть палец. А огонь горел. Горел ровно, не метался на ветру, не чадил. Кто-то поставил лампу и сел рядом. В башне, где некому дышать. — Тамар, — позвал Гела хрипло, не оборачиваясь. — Тамар, выйди. Глянь. Из темноты соседнего двора отозвался надтреснутый старушечий голос — вдова его двоюродного деда, восьмой десяток ей шёл. — Чего кричишь на всё село. — Башню глянь. Верхнюю. Было слышно, как шаркают по камню её чувяки. Потом тишина. Долгая. — Пресвятая, — выдохнула Тамар. — Распечаталась. — Да никто её не распечатывал! — Гела сказал громче, чем хотел. Голос сорвался и покатился вниз по ущелью. — Я сам клал. Руками вот этими. Там камня на троих мужиков, его ломом не выворотишь. — А свет чей? Гела не ответил. Он не любил этих слов — проклятье, осквернение, знаки. Всю жизнь смеялся над ними в лицо. Над старухами, что кидали соль через плечо, над мужиками, что не выходили в путь по вторникам. Камень есть камень, вода есть вода, а мёртвые лежат смирно и в чужие дела не лезут. Он так говорил на свадьбах, и над ним смеялись вместе с ним. Сейчас он поймал себя на том, что губы сами сложили старое слово. Не вслух. Просто шевельнулись. Он сжал трубку в кулаке. Внизу, у плетня, кашлянул сосед — Бекну Жоржолиани, грузный, медлительный, вечно в накинутом на плечи тулупе. — Гела. Ты бы шёл в дом. — Ты видишь? — Вижу. — Бекну помолчал. — Третью ночь вижу. Думал, глаза. Третью. Гела втянул это слово вместе с холодным воздухом. Значит, не ему одному. Значит, это не муть в глазах после араки, не отблеск луны на мокром камне. Три ночи подряд в его башне сидит огонь, а он, хозяин камня, узнаёт последним. Точка наверху дрогнула. И погасла. Не вздрогнула, не затрепетала, не ушла в дым. Её сняли. Ровно, одним движением, как задувают лампу перед сном, прикрыв ладонью. Гела знал, как гаснет огонь на ветру — рвётся, стелется, цепляется за фитиль. А этот ушёл сразу и чисто. Рука его задула. Живая рука. За хребтом, далеко, глухо ударило. Один раз. Будто кто-то уронил бревно в пустую бочку — и эхо поползло по ущелью, обтекая скалы. Пристрелочный. Гела много их наслушался за эту осень. Он выбил трубку о столб. — К утру пойду наверх, — сказал он в темноту. — К тропе. Своими глазами.