Юрий Кузин МОНОЛОГ Глава 22

Где я подвожу неутешительные итоги, и философствую о Ничто и Бытии.... Итак, моя мысль не скроена по ВАКовским лекалам, а текст не подволакивает ногу, как узник, отведавший испанского сапога. Свободолюбие дорого мне обходится. Если, требует современный сциентизм, философ «темен», как Гераклит, ему не место в аудитории. Но именно такой «темноте» я наследую, взяв за образец «Этику» Спинозы, «Логико-философский трактат» Витгенштейна, «la rhizome» Ж. Делёза и Ф. Гваттари. Но моя робкая поступь не слышна. Мной не освоен строевой шаг, а что до расшаркиваний, то я довольно оттоптал ног, чтобы найти учителей, на чьи мозоли я хотя бы раз не наступил…Да и у кого мне учиться? У профессоров, чей метод сгрести в кучу платонизм и марксизм, гуссерлианство и фихтианство, шелленгианство и гегельянство, хайдеггерианство и эпистемологию Поппера, лингвистический поворот в духе Рассела-Витгенштейна со щепоткой морской соли от Мейясу, Брасье, Хармана, Гамильтона с их спекулятивным реализмом, корреляционизмом, фактуальностью и метафизической контингентностью. Если в российских университетах и упоминают русский космизм, всеединство и соборность, то только как архаизмы, засоряющие философическую речь. Немцы-систематики лютуют на кафедрах, с которых их сгоняют, дышащие в затылки, вольтерианцы, увесившие узкие впалые груди заначками с изображениями Фуко, Дарриады, Барта и Делёза, ведущего под ручку вездесущего Гваттари. И всё это воинство небесное, всё это множество с бесчисленными подмножествами, с яростью фанатов вбивает в головы студентов машинную модель сознания с ядрами, процессорами и интерфейсом… Вот, в какой толчее идей и амбиций мне предстоит прокладывать путь... За сорок с лишним лет я излазал галактику Гутенберга, засеивая себя и выпалывая сорняки. Я шёл к мысли нетореными тропами через буреломы и подвалы, набитые бог весть чем. Я вытравливал из себя галерного раба, готового за похлёбку налегать на вёсла невольничьих триер. Самолюбие моё притворно умирало, как куропатка перед лисой. А, увидев стрелу познания в полёте, — тот, кто её смастерил и нацелил, был из рода Одиссея, — так вот, услышав пение стрелы, я прибивался к этим странствующим царям. Меня завораживало их рубище, — тем, кто ослеплял Циклопов, оставлял с носом волшебниц, спускался в Аид, было не до обновок. Я истоптал ни одну пару башмаков на пути к себе. Я лемма и дилемма. Ведь по текстам, которые я пишу, не прошёлся ремень деконструкции. И в тот момент, когда зубочисткой эпохе выковыривают из мышления жилистое мясо метафизики, я порчу желудки читателей сочными кусками мифа. Потучневшие идеи я выгоняю на пробежки. Ведь только мысль, избавленная от холестерина, способна согреть прокажённого и облачиться во вшивое бельё солдата. А, набросив на плечи хирургический халат, я шунтирую слова и удаляю наросты, делающие суждения тугоподвижными. Роль эскулапа горячит кровь. И, положив λόγος на анатомический стол, я вспарываю грудину и расширяю распором рану, — омертвевшие идеи удаляют, чтобы не начался сепсис. Итак, я исповедую наукоучение о человеке, который разложен по карманам субъектов/субстратов и не сводим ни к предикатам, ни к предпосылкам... Человек — множество с бесконечным числом подмножеств, т.е. Универсум, но одновременно он и точка Гилберта, он сворачивает/разворачивает размерности, где захочет и когда захочет... Поэтому, строя догадки о природе мышления, я создал химеру [мысль/мышление], где интеллигибельное нельзя эксплицировать, как часть и целое, всеобщее и единичное, а только как Единое... Но могут спросить: есть ли практический смысл в тринокуляризме, например: способен ли трактат предложить пути решения «трудной проблемы сознания»? Да, способен. И, поскольку до сих пор не найден способ соединить сознание и тело, мысль и материю, я выдвигаю на роль «недостающего звена» — не-сущее, небытие, ничто... Доказательству того, как не-представимое/не-выразимое порождает субъективный опыт, и посвящён трактат. Вся его совокупность и есть онтологический аргумент в пользу ничто как субстрата и субъекта кволиа. Но привёл ли я аргументы в пользу тринокуляризма? Нет, не привёл. Моя система интуитивна, имплицитна. И, строя догадки на зыбучем песке безнадёги, я всё ещё нерукопожатен в академической среде. Но меня не сдвинуть. Я вбил себя как гвоздь в то место, на котором стою. Как мантру, я повторяю: мысль и Ничто́ — одно! И уж если подводить итог, скажу: мыслит ничто́, в ничто́ и посредством ничто́… Но мыслит и бытие, мыслит и ум/нус. И все трое мыслят по-своему, СВОЕОБРАЗНО. Но, чтобы знание обрело полноту, объективность и непредвзятость, три линзы я помещаю в турель, названную мной Тринокуляром. В этой оптической системе ВИДИМОЕ порознь становится УВИДЕННЫМ сообща, т.е. истиной, а точнее существенным существа этой истины. То, что созерцают бытие-ум/нус-небытие сообща, и есть МИР, — то, что схвачено, и те, кто схватывают. Таков неутешительный итог...