инстанция

Оспа тысячелетиями оставалась одним из самых смертоносных заболеваний в истории: только в XX веке она унесла, по разным оценкам, около 300 миллионов жизней, больше, чем все войны этого века вместе взятые. В 1967 году Всемирная организация здравоохранения запустила программу глобальной ликвидации оспы, и это была логистическая операция невероятного масштаба: вакцинаторы добирались до самых отдаленных деревень Индии, Африки и Южной Америки, где о существовании ВОЗ никто прежде даже не слышал. Ключевой стратегией стала не сплошная вакцинация всего населения, а точечное кольцевое подавление: как только фиксировался новый случай заболевания, немедленно вакцинировали всех, кто контактировал с больным, обрывая цепочку заражения в зародыше. Последний естественный случай оспы был зафиксирован в Сомали в 1977 году. В 1980 году Всемирная ассамблея здравоохранения официально объявила: оспа полностью ликвидирована на планете. Это остается единственным инфекционным заболеванием человека, побежденным полностью и окончательно.

Мы живем в довольно странном противоречии. Можно выбросить батарейку в обычный контейнер, потому что сейчас просто не хочется идти до специального пункта, и через пять минут забыть об этом. А где-то в это же время люди всерьез сидели и думали о том, как оставить предупреждение цивилизации, которой еще даже не существует. В 1980-х американское Министерство энергетики занималось проектированием хранилища радиоактивных отходов в Нью-Мексико. Отходы собирались спрятать глубоко под землей, в древнем соляном пласте, где они должны были оставаться изолированными от человека тысячи лет. И довольно быстро выяснилось, что построить хранилище проще, чем объяснить будущему человеку, почему туда не стоит лезть. Потому что кого мы вообще собираемся предупреждать? Через 10 000 лет английский язык, скорее всего, будет таким же непонятным для наших потомков, как язык исчезнувшей цивилизации. Могут измениться алфавиты, религии, государства, представления о смерти и даже само понятие опасности. Оставленная нами табличка вполне может пережить собственный смысл. Поэтому к работе подключили людей, которые обычно не проектируют ядерные хранилища: лингвистов, антропологов, психологов, археологов и писателей-фантастов. Последние, пожалуй, оказались здесь особенно к месту, потому что задача постепенно превращалась в мысленный эксперимент: нужно было представить не просто будущее, а совершенно чужое будущее. Один из подходов предлагал вообще отказаться от попытки что-либо объяснять. Вокруг хранилища можно было построить огромные бетонные конструкции с острыми углами и шипами, создав пространство, в котором человеку физически некомфортно находиться. Не «опасно», не «радиация», не «не входить», а просто какое-то очень странное место, заставляющее инстинктивно развернуться и уйти. Архитектура должна была говорить вместо языка. Другие предложения выглядели еще более фантастично. Обсуждали гигантские земляные сооружения, каменные поля, огромные изображения и знаки, которые можно было бы читать как последовательность событий: здесь находится подземное хранилище, человек его создал, внутри что-то невидимое и опасное, а попытка проникнуть внутрь закончится плохо. Но здесь есть неприятная вещь: даже если человек все понял, это еще не значит, что он послушается. И худший вариант будущего выглядит так: человек все понял, но решил проверить. Именно поэтому идея «атомного жречества» была интересной. Если превратить предупреждение в устойчивую культурную традицию, возможно, не придется каждый раз объяснять, почему нельзя заходить. Человек просто будет знать: это место не трогают. Представьте, как через несколько тысяч лет первоначальная история постепенно превращается в миф. Исчезают слова «радиация» и «плутоний», никто уже не помнит, кто построил хранилище и зачем, но старики все еще рассказывают детям, что под этой землей находится нечто, чего человек не должен тревожить. Знание превращается в ритуал, ритуал в традицию, традиция в табу. И, возможно, именно табу переживает все остальное. Но тут возникает новая проблема: а что, если будущие люди начнут поклоняться этому месту? То, что создавалось как предупреждение, может стать святыней. Каменные конструкции могут превратиться в архитектурный памятник, древняя история о запретной земле может стать религией, а люди, которых мы хотели отпугнуть, наоборот, будут специально приходить сюда, считая место священным. Поэтому постепенно от идеи одного идеального символа стали уходить. Слишком много вещей может пойти не так, если рассчитывать на один знак, один язык или одну традицию. Современная концепция WIPP устроена гораздо прозаичнее и от этого, пожалуй, надежнее. Большие маркеры должны обозначать территорию, под землей предусматриваются дополнительные маркеры, само место должно быть окружено заметными земляными сооружениями, а информация о хранилище должна существовать сразу в нескольких формах: тексты, изображения, карты, научные материалы, архивы. Одни сообщения рассчитаны на человека, который ничего не знает о ядерной физике, другие объясняют уже детали.

Broken Arrow, «сломанная стрела», на военном жаргоне США означает случайный инцидент с ядерным оружием без риска войны: падение, потерю, случайное разрушение. За время холодной войны Пентагон официально признал больше двух десятков подобных случаев. В 1966 году над испанской деревней Паломарес столкнулись американский бомбардировщик и самолет-заправщик. Из четырех термоядерных бомб на борту три упали на землю, у двух при ударе сработали обычные взрывчатые заряды-детонаторы, распылив плутоний по окрестным полям. Четвертая упала в море и была найдена только через три месяца поисков на глубине почти восьмисот метров. Куда драматичнее сложилась история с бомбой, потерянной у острова Тайби в 1958 году: после столкновения в воздухе экипаж сбросил ее в океан у побережья Джорджии, чтобы облегчить поврежденный самолет, и с тех пор ее так и не нашли. Официально она считается покоящейся на дне и по сей день.

17 июля 1975 года на высоте около 220 километров над Землей американский корабль «Аполлон» и советский корабль «Союз» состыковались друг с другом впервые в истории космонавтики, и командиры экипажей, Томас Стаффорд и Алексей Леонов, пожали друг другу руки через открытый люк. Проект стал первой совместной космической миссией двух сверхдержав, находившихся в разгаре холодной войны и космической гонки. Экипажам пришлось разработать совместимые стыковочные механизмы, унифицировать системы жизнеобеспечения и даже выучить языки друг друга: советские космонавты готовились говорить по-английски, а американские астронавты по-русски. Полет транслировался в прямом эфире по обе стороны железного занавеса, и для десятков миллионов зрителей в СССР и США два экипажа, дружески работающих плечом к плечу на орбите, стали редким напоминанием, что даже в разгар глобального противостояния конкретные люди способны находить общий язык там, где не справляются целые государства.

Международная космическая станция стала одним из самых наглядных символов того, что вчерашние противники способны строить общее будущее в буквальном смысле слова. Первый модуль, российский «Заря», был выведен на орбиту в 1998 году, и с тех пор станцию непрерывно достраивали совместными усилиями специалисты из России, США, стран Евросоюза, Японии и Канады. С 2000 года станция ни на один день не оставалась без экипажа, и даже в периоды самых острых политических кризисов между Москвой и Вашингтоном на Земле, космонавты и астронавты на орбите продолжали жить, работать и, что немаловажно, зависеть друг от друга в буквальном смысле: жизнеобеспечение станции устроено так, что американский и российский сегменты технически не могут функционировать по отдельности. МКС часто называют последним по-настоящему устойчивым островом международного сотрудничества эпохи, начавшейся с холодной войны, местом, где инженерная необходимость десятилетиями оказывалась сильнее политической вражды.

Через девять лет после Хиросимы, в 1954 году, в Обнинске под Москвой была запущена первая в мире атомная электростанция промышленного назначения. Технология, за несколько лет до того испытанная как оружие, теперь должна была освещать города. Разница между реактором и бомбой, если упростить до предела, лежит не в физике, а в скорости: одно и то же деление ядра, растянутое на годы контролируемой цепной реакции вместо микросекунд взрыва. Сегодня атомные станции обеспечивают около десятой части всей мировой электроэнергии, а в некоторых странах — Франции, Словакии — больше половины. С точки зрения выбросов углекислого газа мирный атом остаётся одним из самых чистых источников энергии, доступных в промышленном масштабе, что делает его неудобным героем климатической дискуссии: он одновременно и часть решения проблемы, обозначенной на тех же часах, и источник собственного, отдельного риска, о котором напоминают Чернобыль и Фукусима. Ещё менее очевидная сторона того же атома — медицина. Ядерная физика подарила диагностике и лечению методы, без которых современная онкология и кардиология сегодня немыслимы: позитронно-эмиссионную томографию, которая позволяет увидеть метаболическую активность опухоли раньше, чем она станет заметна на обычном снимке; лучевую терапию, targeted-изотопы, которые доставляют разрушительную дозу радиации точечно, в клетки опухоли, минимально задевая здоровые ткани. По оценкам Международного агентства по атомной энергии, ядерная медицина сегодня применяется при диагностике и лечении десятков миллионов пациентов ежегодно. История одного из основателей этого направления показательна: Мари Кюри, открывшая радиоактивность вместе с мужем Пьером, посвятила Первую мировую войну созданию мобильных рентгеновских установок — «малых Кюри», как их называли, — которые спасли жизни тысяч раненых солдат прямо на фронте, задолго до того, как радиация стала ассоциироваться с оружием. Сама Кюри умерла от последствий длительного облучения, не до конца понимая опасность технологии, у истоков которой стояла. Это, пожалуй, самое честное описание ядерной эпохи в целом: одна и та же сила, направленная человеком то на созидание, то на разрушение, без встроенной моральной разметки. «Бюллетень атомных ученых» с самого начала настаивал именно на этой двойственности — недаром в редакционный совет журнала входили не только физики, работавшие над оружием, но и врачи, убеждённые, что тот же атом обязан служить продлению жизни, а не только способности её прекратить.

На пике существования СССР занимал шестую часть суши, обладал армией в несколько миллионов человек и статусом сверхдержавы. Еще в начале 1991 года почти никто на Западе не предсказывал скорого распада. Март — референдум о сохранении Союза. Август — провалившийся путч. С сентября по декабрь одна за другой республики объявляют независимость. 8 декабря — Беловежские соглашения. 25 декабря над Кремлем в последний раз спускают советский флаг. Как именно распалась сверхдержава за несколько месяцев, смотрите во второй серии документального проекта «Радио Судного дня».

В декабре 1989 года у берегов Мальты встречаются Михаил Горбачев и Джордж Буш-старший — встреча, вошедшая в историю как момент, когда оба лидера впервые публично произнесли фразы о завершении холодной войны. Часы Судного дня реагируют стремительно: уже в 1991 году, после подписания Договора СНВ-1, стрелка отступает к отметке в семнадцать минут до полуночи — самой безопасной за всю историю проекта. Был ли этот момент настоящим финалом эпохи, или мир просто ненадолго выдохнул перед новым витком того же сценария? Разбираем во второй серии документального проекта «Радио Судного дня». Уже в профиле.

Тринадцать дней: как звучала дипломатия на грани Переговоры, которые в итоге развели мир с ядерной войной в октябре 1962 года, велись не только в телеграммах между Кремлём и Белым домом. Часть решающих контактов прошла в куда менее официальном формате — через советского разведчика Александра Феклисова и американского журналиста Джона Скали, которые встречались в вашингтонском ресторане, чтобы прощупать условия, на которых обе стороны могли бы отступить, не потеряв лица. Формула, которая в итоге разрядила кризис, родилась из противоречия внутри самого американского руководства. Первое письмо Хрущёва, полученное 26 октября, предлагало убрать ракеты с Кубы в обмен на обещание не нападать на остров. Второе письмо, пришедшее на следующий день более жёстким и, по-видимому, написанным под давлением военных в Москве, добавляло требование — вывести американские ракеты «Юпитер» из Турции. Кеннеди и его советники применили тактику, которую позже назовут «выбором Троллопа»: они демонстративно ответили на первое, мягкое письмо, как будто второго не существовало, и в это же время по секретному каналу через брата президента, Роберта Кеннеди, дали понять, что готовы вывести ракеты из Турции — но не публично и не сразу, чтобы это не выглядело сделкой под угрозой. Историк Шелдон Стерн, много лет изучавший рассекреченные записи заседаний исполкома Совета национальной безопасности, отмечает: расшифровки опровергают привычный образ Кеннеди-ястреба, продавившего Хрущёва силой воли. На плёнках слышно, как президент методично отвергает предложения нанести удар по Кубе, которые настойчиво выдвигали военные советники, и настаивает именно на дипломатическом канале — даже когда часть кабинета убеждала его, что время для переговоров упущено. Особенность этой дипломатии в том, что обе стороны договаривались не столько о фактах, сколько о интерпретации фактов, которая позволяла бы каждой стороне заявить о победе внутри страны. Хрущёв объявил советской публике, что добился гарантии безопасности Кубы. Кеннеди объявил американской, что заставил СССР отступить. О тайном выводе ракет из Турции почти двадцать лет не было известно почти никому за пределами узкого круга участников переговоров. Формула «выбора Троллопа» с тех пор стала частью словаря переговорщиков как пример того, как в момент предельного напряжения можно нарочно не заметить худшее предложение оппонента, чтобы дать ему возможность отступить, не теряя достоинства. Это, возможно, главный урок Карибского кризиса для дипломатии сдерживания в целом: у выживания иногда меньше общего с демонстрацией силы, чем с умением оставить противнику путь для отступления.

29 декабря 1985 года в студии сиэтлской телекомпании, аффилированной с NBC, собралась случайно набранная публика: обычные американцы, ни один из которых не был ни дипломатом, ни политиком. На огромном экране перед ними была точно такая же аудитория, только за океаном, в Ленинграде. Впервые в истории телевидения две страны, официально считавшиеся врагами, вывели в прямой эфир не президентов за круглым столом, а собственных граждан, которые могли задавать друг другу любые вопросы напрямую, без дипломатических формулировок. Идея принадлежала телемостам, спутниковой технологии, соединявшей два зала в реальном времени: звук шел в обе стороны, а изображение зрительного зала другой страны транслировалось на большой экран, так что ленинградцы буквально видели лица сиэтлцев, а не заранее смонтированную картинку. С американской стороны программу вел Фил Донахью, один из самых узнаваемых ведущих ток-шоу той эпохи, известный именно умением задавать неудобные вопросы, с советской, Владимир Познер, тогда работавший на Гостелерадио и уже свободно говоривший по-английски благодаря детству, проведенному в Нью-Йорке. Организаторы позже вспоминали, что начиналось все довольно спокойно и вежливо, но Донахью быстро вернулся к своей репутации: вопросы касались не только погоды и культуры, а напрямую затрагивали болезненные темы холодной войны, гонку вооружений, взаимное недоверие, идеологические различия. Программа вошла в историю благодаря одному эпизоду, который с годами оброс почти легендарным статусом: когда речь зашла о рекламе секса на телевидении, одна из советских участниц ответила фразой, которую перевели на английский как «секса у нас нет», хотя в оригинале она говорила скорее о том, что подобной откровенной рекламы в советском эфире не существует. Вырванная из контекста фраза стала одним из самых растиражированных советских мемов позднесоветской эпохи, хотя изначальный смысл был куда менее сенсационным, чем звучит сам афоризм. За первым телемостом, получившим название «Гражданский саммит I», последовали и другие: в мае 1986 года вышел «Гражданский саммит II», уже посвященный отдельно женскому взгляду на отношения двух стран и соединивший Ленинград с Бостоном. Сама идея телемоста строилась на простом расчете: если руководители двух ядерных сверхдержав встречаются на закрытых переговорах раз в несколько лет, ничто не мешает их гражданам встретиться друг с другом в прямом эфире гораздо чаще, и увидеть друг в друге не абстрактного идеологического противника, а живых людей с обычными вопросами и обычными сомнениями. Для Познера этот эфир оказался поворотным моментом карьеры: программа принесла ему всесоюзную известность и заложила основу образа журналиста, способного говорить с западной аудиторией на равных, задолго до того, как сама идея диалога через головы правительств станет частью официальной риторики перестройки.

Пока в пустыне Невада гремели настоящие ядерные взрывы, в соседнем Лас-Вегасе полным ходом шла совсем другая история: там выбирали «Мисс атомный взрыв». Да, вы все правильно поняли. В пятидесятые годы гриб ядерного взрыва, который сегодня ассоциируется с одной из самых страшных технологий, придуманных человеком, использовали как маркетинговый образ для привлечения туристов: открытки, коктейли, конкурсы красоты, даже специальные смотровые площадки, откуда можно было наблюдать испытания как шоу. В этом ролике мы разбираем, как именно американские власти превращали смертельно опасную технологию в повод для праздника, и почему в тот момент почти никто не задавал властям неудобных вопросов о безопасности. Как вам такое соседство: взрыв бомбы в одной части штата и конкурс красоты в честь этого взрыва в другой? Пишите в комментариях, что вас удивило больше всего, а полную историю этого странного периода смотрите в первой серии. «Радио Судного дня» — документальный проект о том, как человечество оказалось в 85 секундах до полуночи, самой близкой отметке за всю историю Часов Судного дня. Шесть серий — о ядерном оружии, холодной войне, климате, искусственном интеллекте и человеческом умении справляться со страхом собственного конца. Первая серия уже в эфире, ссылка в профиле."

Карипбек Куюков вырос рядом с Семипалатинским испытательным полигоном в Казахстане, там, где Советский Союз десятилетиями проводил ядерные испытания, зачастую даже не предупреждая местное население. Его родители подверглись воздействию радиации задолго до его рождения, и последствия этого он несет с собой всю жизнь. В этом ролике он рассказывает историю, которую до этого никогда публично не озвучивал так подробно: что почувствовала его мать в тот момент, когда врачи впервые показали ей новорожденного сына. Это тяжелый, честный и очень личный разговор о шоке, вине, которой на самом деле не должно было быть, и о том, как она годами училась жить с этим. Сегодня Карипбек Куюков всемирно известный художник. Он пишет картины, держа кисть ртом или пальцами ног, и уже больше двадцати лет остается одним из самых узнаваемых голосов международного движения за безъядерный мир. Полную историю Карипбека, включая то, как он сам относится к собственной судьбе сегодня, смотрите в первой серии «Радио Судного дня» целиком. «Радио Судного дня» — документальный проект о том, как человечество оказалось в 85 секундах до полуночи, самой близкой отметке за всю историю Часов Судного дня. Шесть серий — о ядерном оружии, холодной войне, климате, искусственном интеллекте и человеческом умении справляться со страхом собственного конца. Первая серия уже в эфире, ссылка в профиле."

Мальчик бродит по тому, что осталось от его района, и постепенно понимает: вокруг больше нет ни одного живого человека. Тысячи детей Хиросимы, переживших бомбардировку, стали хибакуся — так в Японии называют выживших после атомных бомбардировок. Многие потеряли всю семью в один день. Многие десятилетиями скрывали факт облучения, потому что в японском обществе хибакуся долго сталкивались с дискриминацией: им отказывали в браке и в работе, опасаясь мифических последствий облучения для будущих детей. Какой была жизнь ребёнка, в одно утро потерявшего дом, семью и город, а затем ещё и вынужденного скрывать собственную историю от общества, — вопрос, на который однозначного ответа так и не нашлось. «Радио Судного дня» — документальный проект о том, как человечество оказалось в 85 секундах до полуночи, самой близкой отметке за всю историю Часов Судного дня. Шесть серий — о ядерном оружии, холодной войне, климате, искусственном интеллекте и человеческом умении справляться со страхом собственного конца. Первая серия уже в эфире, ссылка в профиле.

6 августа 1945 года, 8:15 утра по местному времени. Бомбардировщик Enola Gay сбрасывает на Хиросиму бомбу «Малыш» — первое в истории применение ядерного оружия против города. Взрыв мгновенно убивает десятки тысяч человек в радиусе нескольких километров от эпицентра. Температура в эпицентре достигает нескольких тысяч градусов, на камнях зданий навсегда отпечатываются тени людей, испарившихся в момент вспышки. К концу 1945 года общее число погибших от прямых последствий и лучевой болезни превысит, по разным оценкам, 140 тысяч человек. «Радио Судного дня» — документальный проект о том, как человечество оказалось в 85 секундах до полуночи, самой близкой отметке за всю историю Часов Судного дня. Шесть серий — о ядерном оружии, холодной войне, климате, искусственном интеллекте и человеческом умении справляться со страхом собственного конца. Первая серия уже в эфире

Последние проблески света угасают, погружаясь в смутную, хаотичную тьму. Земля достигает сумерек, и конец близок. Жестокий и беспощадный конец человечества и окружающей среды, какой мы ее знаем, возможно, неизбежен в какой-то момент. Остается лишь несколько вопросов: когда наступит конец? Будет ли он естественным следствием изменения условий окружающей среды или непосредственно результатом наших собственных действий? Часы Судного дня, которые с 1947 года отслеживаются журналом «Бюллетень атомных ученых», исследуют именно эти вопросы. Состоящие из простого черного контура часов с двумя стрелками и точками, обозначающими часы, часы являются символическим представлением того, насколько близко человечество находится к уничтожению, к «полуночи», представляющей конец большинства живых существ и мира в его нынешнюю эпоху. Каждый год Совет по науке и безопасности журнала решает, где наиболее точно следует разместить эти стрелки. Поскольку «Бюллетень атомных ученых» был создан в ответ на бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, большинство исторических настроек часов отражали оценку ядерной угрозы. Однако в 2007 году в систему были включены и изменения климата. Первоначально часы были установлены на семь минут до полуночи. Максимальное отклонение составляло семнадцать минут после подписания Договора о сокращении стратегических вооружений после распада Советского Союза. Сейчас же они показывают всего 100 секунд до полуночи, самое близкое отклонение к этой катастрофической последней секунде. «Часы Судного дня» впервые появились в 1947 году в виде информационного бюллетеня, распространяемого среди физиков, работавших над Манхэттенским проектом. Его создательницей была Мартил Лангсдорф, художница и жена одного из физиков, которая в основном писала мирные пейзажи. Просьба создать минималистичный символ приближающейся катастрофы контрастировала с остальными ее работами. В современную эпоху Часы фокусируются на двух ключевых угрозах: распространении ядерного оружия и изменении климата. Лорен Сукин, научный сотрудник редакции «Бюллетеня атомных ученых», изучает ядерную угрозу для международной безопасности: «Государства, обладающие ядерным оружием, имеют непропорционально большое глобальное влияние. Их ядерный потенциал лишь укрепляет ту мощь, которая позволила им приобрести это оружие. Важно обращать внимание на государства, которые могут воспринимать ядерную угрозу своему существованию, и думать о том, что мы можем сделать, чтобы попытаться предотвратить это». Американская ядерная политика поддерживает скорее систему сдерживания, чем активное разоружение, а значит экзистенциальная природа ядерной угрозы вряд ли будет устранена. США, единственная страна, применившая ядерное оружие в конфликте, и, по мнению Сукин, обязаны обеспечить, чтобы это не повторилось. Эта дилемма подчеркивает, что Часы не предполагают одинакового бремени действий для всех стран: они обязывают к действию прежде всего те державы, что обладают наибольшим потенциалом причинить вред, ядерным оружием или разрушением окружающей среды. Другой путь к разрушению, экологический кризис. Но сегодня он уже не существует отдельно от других глобальных угроз. Изменение климата, разрушение экосистем, истощение ресурсов, новые пандемии, искусственный интеллект и развитие биотехнологий формируют сложную систему рисков, последствия которой невозможно рассматривать по отдельности. Повышение температуры, таяние ледников, рост уровня моря, экстремальная жара, лесные пожары, наводнения и вынужденная миграция, это уже не сценарии далекого будущего. Для миллионов людей они стали частью настоящего. В этом и заключается один из парадоксов идеи Судного дня: мы привыкли представлять конец как единственный момент, условную полночь, после которой человечества больше нет. Но катастрофа редко происходит одним событием. Она может наступать постепенно, становясь новой нормой для тех, кто теряет дом из-за пожара, вынужден покидать родной город из-за засухи или сталкивается с последствиями разрушения привычной среды обитания. Часы Судного дня заставляют нас столкнуться с оптимизмом и отчаянием внутри нас, предпринять немедленные действия или смириться с неумолимыми секундами. Очевиден лишь один вывод: смирение не приносит ничего, кроме полуночи. Надежда необходима, чтобы повернуть время вспять. Документальный сериал «Радио Судного дня» собирает голоса экспертов, чтобы разобраться в главном парадоксе технологической эпохи: чем больше возможностей получает человек, тем выше цена ошибки. Ядерное оружие, искусственный интеллект, биотехнологии, климатические изменения, разные угрозы, объединенные одним вопросом: способен ли человек управлять силами, которые научился создавать?

В основе логики ядерного сдерживания лежит одна из самых известных задач теории игр, дилемма заключенного: если двое подозреваемых, изолированных друг от друга, могут либо хранить молчание, либо свидетельствовать против другого, рациональный расчет каждого по отдельности подталкивает обоих предать, даже если совместное молчание дало бы лучший результат для них обоих вместе. Гонка вооружений устроена почти по той же схеме: если одна сторона разоружается в одиночку, а другая нет, разоружившаяся сторона оказывается в проигрыше, поэтому обе стороны рационально продолжают вооружаться, даже понимая, что взаимное разоружение было бы выгоднее для всех. Математики и стратеги холодной войны, многие из которых работали в аналитическом центре RAND Corporation, детально изучали именно эту логику, пытаясь понять, при каких условиях две стороны все же способны выйти из ловушки взаимного недоверия. Ключевым выводом теории игр применительно к длительному противостоянию стало то, что дилемма заключенного меняется, если игра повторяется бесконечно, а не разыгрывается один раз: тогда становится рациональным наказывать предательство симметричным ответом, но при этом быть готовым вернуться к сотрудничеству, если противник сделает первый шаг навстречу. Именно эта модель, известная как стратегия «зуб за зуб», по мнению многих исследователей, объясняет, почему за десятилетия холодной войны обе стороны в итоге все же пришли к реальным договорам о сокращении вооружений: не из внезапного взаимного доверия, а потому что математика в конце концов подсказала более выгодный узор поведения, чем бесконечная эскалация.

10 октября 1983 года президент США Рональд Рейган в одиночестве просмотрел в Кэмп-Дэвиде монтаж телефильма ABC под названием «На следующий день»: двухчасовую драму о ядерном ударе по вымышленному Канзасу и о том, что происходит с обычным американским городом в первые недели после взрыва. В личном дневнике Рейган записал: фильм сделан мощно, стоил каждого из семи миллионов долларов бюджета, произвел очень сильное впечатление и оставил его в глубокой депрессии. Собственная реакция президента, по его словам, свелась к одному выводу: нужно сделать все, чтобы ядерная война никогда не случилась. 20 ноября фильм посмотрели в прямом эфире около 100 миллионов американцев, рекордная для телевидения аудитория. Историки и биографы Рейгана прослеживают прямую линию от того вечера в Кэмп-Дэвиде к переговорам в Рейкьявике три года спустя и к подписанному вскоре после них Договору о ракетах средней и меньшей дальности, первому в истории соглашению, по которому сверхдержавы не просто ограничивали, а физически уничтожали уже существующее ядерное оружие. Пожалуй, редко голливудская мелодрама на глазах у истории меняла реальную политику настолько напрямую: не аргументы дипломатов, а два часа художественного вымысла заставили одного конкретного человека с ядерным чемоданчиком по-настоящему испугаться того, чем он распоряжается.

В 1954 году небольшая американская секта поверила, что конец света наступит 21 декабря, а избранных заберет летающая тарелка. Дата прошла, тарелка не прилетела, мир не закончился, но, вопреки логике, большинство членов секты не разочаровались, а укрепились в вере: они решили, что именно их молитвы в последний момент отвели катастрофу. Психолог Леон Фестингер, наблюдавший за группой изнутри, сделал из этого эпизода одно из самых влиятельных открытий социальной психологии XX века, теорию когнитивного диссонанса. Чем больше человек вложил в убеждение, тем труднее ему признать, что оно оказалось ошибкой, и тем изощреннее становится способ его сохранить. Человечество размышляет о собственном конце столько же, сколько помнит себя. Христианский Апокалипсис, ацтекские пророчества о смене солнц, тысячи локальных сект, назначавших дату конца света и вновь и вновь ее переносивших, все это не отклонение от нормы, а, судя по всему, сама норма человеческого мышления о будущем. Вопрос, которым в последние годы все активнее задаются уже не богословы, а психологи: зачем разуму, отлично умеющему просчитывать риски, вообще нужен образ тотального конца и почему он оказывается настолько притягательным. Один из ответов дает теория управления страхом смерти, у истоков которой стоял психолог Джефф Гринберг. Он объясняет: в отличие от других животных, человек не просто обладает инстинктом самосохранения, но и точно знает, что рано или поздно умрет, и это знание невыносимо в чистом виде. Чтобы с ним жить, люди выстраивают культурные системы, дающие ощущение символического бессмертия: традиции, идеологии, истории о смысле. По мнению Гринберга, апокалиптические сюжеты особенно охотно захватывают тех, кто чувствует себя на обочине жизни: образ конца света становится для них способом заявить о недовольстве настоящим и одновременно надеждой на лучшее будущее, пусть и после катастрофы. Нейробиолог Шмуэль Лиссек из Миннесотского университета предлагает объяснение попроще и подревнее: страх, это самая базовая архитектура, с которой рождается любое млекопитающее. Организмы, которые в неясной ситуации на всякий случай готовились к худшему, в ходе эволюции чаще выживали, чем те, что сохраняли излишний оптимизм. По его словам, миндалевидное тело мозга умеет включать тревогу быстрее, чем более медленная кора успевает трезво оценить обстановку, и именно поэтому образ приближающегося конца цепляет нас сильнее, чем сухая статистика о вероятностях. При этом апокалиптическое мышление вовсе не всегда путь к отчаянию и бездействию. Доктор психологии Мэттью Биллет из Университета Британской Колумбии, изучив, во что именно верят люди, ожидающие конца света, обнаружил: убеждения оказываются гораздо более разнородными, чем принято считать. Одни, ожидая катастрофы, опускают руки; другие, наоборот, именно из ощущения близкого конца черпают мотивацию действовать, история знает движения, которые апокалиптические ожидания не парализовали, а поднимали на самые решительные перемены. Схожим образом социальный психолог Шмуэль Лиссек описывает и вполне рациональное зерно в поведении так называемых препперов, людей, заготавливающих запасы на случай катастрофы. По его наблюдению, сборка тревожного чемодана или обустройство укрытия, это форма целенаправленного действия, а целенаправленное действие само по себе снижает тревогу лучше, чем ее простое проговаривание. Тревога, направленная в конкретное дело, перестает быть тревогой в чистом виде и становится проектом, у которого есть план. Получается, что образ конца света это не столько прогноз, сколько зеркало: в нем каждая эпоха и каждый человек видит собственный самый большой страх, будь то бомба, изменившийся климат или мыслящая машина, и одновременно способ этот страх хоть немного приручить, придав ему сюжет, дату и, если повезет, финал, в котором можно на что-то повлиять. Часы, отсчитывающие секунды до полуночи, потому и стали таким узнаваемым символом: они предлагают отчаянию форму циферблата, а форма, в отличие от бесформенного ужаса, всегда оставляет пространство для стрелки, которую еще можно повернуть назад.

Есть люди, чья судьба заканчивается настолько незавершенно, что сама эта незавершенность становится частью их научного наследия. Владимир Александров рассчитал, что случится с планетой после ядерной войны, с точностью, на которую тогда не решался почти никто. А через два года после этого расчета вышел на вечернюю прогулку по Мадриду и не вернулся. Формулы остались. Автора не нашли ни живым, ни мертвым. К началу 1980-х годов Александров работал в Вычислительном центре Академии наук СССР, под руководством академика Никиты Моисеева, одного из основателей советской школы системного анализа и математического моделирования биосферы. Именно здесь, в стенах ВЦ, а не в военном институте, была решена одна из самых пугающих задач холодной войны: что произойдет с климатом Земли, если в войне будет применена значительная часть накопленных ядерных арсеналов. Толчком послужила публикация американского астрофизика Карла Сагана и его коллег в 1983 году. Их расчеты показывали: даже ограниченный ядерный конфликт способен поднять в атмосферу такое количество пыли и сажи от горящих городов, что солнечный свет перестанет доходить до поверхности планеты на месяцы. Температура на континентах может рухнуть на десятки градусов даже там, куда не упала ни одна бомба. Мир назвал это ядерной зимой. Моисеев поручил Александрову и его соавтору Геннадию Стенчикову проверить гипотезу независимо, советскими средствами. У Вычислительного центра была для этого собственная климатическая модель и доступ к БЭСМ-6, одной из самых мощных вычислительных машин страны. В отличие от упрощенных, одномерных расчетов американской группы, советская модель учитывала циркуляцию атмосферы гораздо детальнее. Результат не смягчил картину, а во многом ее ужесточил: по расчетам Александрова и Стенчикова, катастрофическое похолодание способна вызвать даже треть существующих на тот момент ядерных арсеналов, около ста мегатонн суммарной мощности взрывов. Той войны, которую военные доктрины обеих сверхдержав описывали как в принципе выигрываемую, оказывалось достаточно, чтобы не осталось победителя вообще. Работа сделала Александрова фигурой мирового масштаба. Он свободно говорил по-английски, легко чувствовал себя перед любой аудиторией и за несколько лет объехал десятки международных конференций. Его принимали в Ватикане, приглашали выступать в Сенат США, он участвовал в научных обменах с Национальным центром атмосферных исследований в Америке. Внутри страны реакция была не столь единодушной: часть коллег упрекала его за излишнюю публичность, за то, что советский ученый своими расчетами фактически подтвердил и усилил тревогу, поднятую западным коллегой, вместо того чтобы тихо заниматься наукой дома. В конце марта 1985 года Александров приехал в Испанию на международный форум мэров безъядерных городов в Кордове. Через три недели в Москве его ждала защита докторской диссертации, работа над которой заняла годы. Из Кордовы он перебрался в Мадрид. Вечером 1 апреля сорокасемилетний ученый вышел из гостиницы недалеко от площади Пуэрта-дель-Соль прогуляться по городу. Обратно он не вернулся. В номере остались деньги и личные вещи, из чего испанское следствие сразу заключило: ограбление маловероятно. Полиция выдвинула версию криминального нападения, но не нашла ни тела, ни единого достоверного следа. Советские оперативники, которых Мадрид, не желая международного скандала, допустил к параллельной проверке, вернулись в Москву с тем же результатом, ничего. Академия наук СССР объявила об исчезновении Александрова только в декабре 1985 года, спустя почти девять месяцев молчания. С тех пор дело не сдвинулось ни на шаг. Версии множились десятилетиями: похищение одной из спецслужб, вынужденное невозвращение, несчастный случай, полностью скрытый временем и равнодушием двух бюрократических машин. Ни одна из них так и не получила документального подтверждения. Пожалуй, именно в этом зазоре между точностью его науки и полной неопределенностью его судьбы и заключен самый неудобный урок истории Александрова.

Джеффри Сакс — фигура, которая пришла к теме ядерного риска не со стороны физики или военной стратегии, а со стороны экономики катастроф. Профессор Колумбийского университета, много лет советовавший правительствам разных стран и структурам ООН по вопросам развития и устойчивости, в последние годы всё чаще формулирует ядерную угрозу не как отдельную военную проблему, а как системный риск для мировой экономики и человеческого развития в целом — риск, который, по его собственным словам, слишком долго оставался на периферии внимания, вытесненный более привычными темами вроде инфляции или торговых войн. Логика Сакса строится на простом, но редко проговариваемом вслух наблюдении: любые расчёты экономического роста, климатической адаптации, борьбы с бедностью молчаливо предполагают, что базовые условия существования цивилизации останутся стабильными. Ядерная война эту предпосылку обнуляет полностью и без исключений — и именно поэтому, настаивает Сакс, риск эскалации должен закладываться в стратегическое планирование с той же серьёзностью, с какой в него закладываются климатические сценарии, а не восприниматься как маргинальная тема специалистов по безопасности. Сакс неоднократно подчёркивал в публичных выступлениях последних лет, что после окончания холодной войны в политических элитах разных стран возникло ощущение — во многом иллюзорное, — что прямой ядерный конфликт между крупными державами стал невозможен в силу самой рациональности сторон. Его собственная позиция строится на противоположном допущении: рациональность отдельных решений не гарантирует рациональности итогового результата, если решения принимаются в условиях эскалации, недостатка времени и взаимного недоверия — то есть именно в тех условиях, в каких принимались решения во время Карибского кризиса. Как и любой публичный интеллектуал, формулирующий острые оценки текущей международной политики, Сакс вызывает не только согласие, но и серьёзную полемику вокруг конкретных политических выводов, которые он делает из общей тревоги по поводу эскалации; это отдельный и по-прежнему открытый спор, в который экономический аргумент как таковой не втягивает автоматически. Ценность экономического взгляда на ядерный риск в другом: он переводит абстрактную угрозу «конца света» на язык, понятный не только военным стратегам, но и тем, кто принимает решения о бюджетах, инвестициях и распределении ресурсов на десятилетия вперёд. Пока ядерный риск остаётся темой узкого экспертного сообщества, у него, по мнению Сакса, гораздо меньше шансов повлиять на реальные политические приоритеты, чем у темы, включённой в общий разговор об экономической безопасности человечества."